 |
Пестрые дороги Марокко. Часть3
Продолжение
 |
|
|
|
 |
|
Марокко - КУПИТЬ ПУТЕВКУ можно в офисе продаж, по адресу:
|
|
|
|
|
|
|
 |
|
|
|
 |
Мулай Абдельазиз, сын Мулай Хасана, взошел на престол десяти лет от роду – судьба старого султана дождалась второго шанса меньше чем через год. Все вышло так, как опасался Мулай Хасан – без сильной власти налоги перестали собираться, армию распустили, а оставшиеся деньги придворные беззастенчиво тратили на развлечения. Европейцы, осмелев, прибирали страну к рукам, но не с ними боролся молодой султан – его власти угрожали бунтовщики, выдвигавшие на смену безвольному мальчишке одного самозванного правителя за другим. Сильные, решительные, опытные, способные направить, научить, – один за другим становились врагами. Те же, кто оставался рядом с султаном, оказывались скверными советчиками и учителями. Да и времени учиться и слушать советы оставалось все меньше. Новость быстро разнеслась по улицам Телуэта: в замок Глауи привезли диковинную машину для показа живых картин - кино! Говорят, до сих пор такая была только в столице, во дворце у султана, – а может и у него не было! Детвора выбегала на дорогу поглазеть на подводу с деревянными, в непонятных надписях, ящиками, и на ехавших следом иностранцев в запыленных пыльных широкополых шляпах.
Торговцы выходили из лавок, прохожие останавливались взглянуть на чудо-машину: видно и впрямь Глауи стали богаче султана, раз обзаводятся такими диковинами! Десяти лет не прошло с тех пор, как покойный Мулай Хасан произвел братьев в каиды, а они уже подчинили себе весь Атлас. И дальше бы двинулись, да только во дворце теперь не старый султан, и розданные им титулы не в прежней цене. Одному Богу ведомо, кто назавтра будет править в столице, - то ли бунтовщики с севера, то ли французы, - но ни у тех, ни у других старая знать не в чести. Не мудрено, что правитель Телуэта стал мрачен, и мало кто рискует лишний раз попадаться ему на глаза, - видно, ждет, как все обернется…
Мадани эль-Глауи и впрямь ждал – ждал, что ответит на его предложение Мулай Хафид, брат молодого султана. Предложение было не из тех, что принимаются без раздумий: если отбросить словесный камуфляж, речь шла о заговоре. Кто был проницателен, давно понимал - дни Абдельазиза на троне были сочтены, стоять за него было бессмысленно, а победителем должен был выйти тот, кого зачислит в друзья новая власть. Бунтовщикам требовался новый султан – Глауи нашел им султана и готов был возвести его на престол, естественно ожидая в ответ благодарности. Чутье, подсказавшее этот шаг, не могло подвести, – Мулай Хафид должен был согласиться сменить на престоле брата, - но каждый час ожидания рождал все новые тревожные 'что если': что если он ответит отказом, что если заговор будет раскрыт, что если народ не примет нового правителя, - и что если вообще уже слишком поздно что-то предпринимать…
Мулай Хафид стал новым султаном. Он правил пять лет, - обещая изгнать неверных, и в то же время договариваясь с Европой, лавируя, играя на противоречиях, берясь восстановить благоденствие и подавляя все новые бунты. Пять лет Мадани эль-Глауи был его великим визирем. Пять лет Франция отчаянно интриговала, торговалась, убеждала и угрожала, добиваясь единоличного, без участия других европейских стран, права распоряжаться в Марокко, - и так было угодно судьбе, чтобы как раз когда ее руки оказались развязаны, власть султана вновь была под угрозой. Мулай Хафид не изгнал неверных, обещанное благоденствие никак не наступало – а народ не хотел больше ждать. Эмиссар Парижа держался перед султаном уверенно, словно прибыл не во дворец, а к себе домой. 'Задача любой цивилизованной державы – пресекать беззаконие', - горячо убеждал он Мулай Хафида. 'Мы не оставим законного правителя беззащитным перед бунтовщиками. Но нам нужны полномочия – вы должны признать французский протекторат…' Стороны пугали друг друга бунтовщиками: султан угрожал отречься, оставив французов с восставшими один на один, французы в ответ угрожали отозвать свое предложение, оставив его самостоятельно управляться со своими мятежниками. Договорились только на шестой день: де-юре султан и великий визирь оставались у власти, но де-факто без резолюции французского генерального резидента их указы теряли силу.
…Генеральный резидент не любил встречаться с газетчиками: о чем бы ни шла речь, разговор непременно возвращался к союзу с Глауи и к тому, как мог пойти на такой союз просвещенный человек и христианин. Приходилось сдерживаться, чтобы не послать к черту этих поборников либеральных ценностей – они видно думали, что добившись протектората Франция получила реальную власть в Марокко, как говорится, на блюдечке! Как бы не так, - хотелось сказать этим господам, - власть это когда ты можешь распоряжаться запасами руды и серебра в Атласских горах, когда тебе открыты торговые пути на юг. А когда у тебя на пути горные племена, которые уважают только право сильного, а никак не подпись султана, -это не власть, это фикция. Можно было воевать с ними - и увязнуть в горах без дорог на годы. Или можно было решить дело полюбовно с теми, кому подчинялся Атлас, - а он подчинялся Глауи. Да, в обмен на лояльность горных племен братьям был выдан карт-бланш на управление созданной ими империей. Да, французская администрация знала о том, как они будут управлять: легенды о коварстве и жестокости братьев ходили по всему Атласу, проезжавшим мимо Телуэта случалось видеть на стенах замка головы неугодных, а кто решался перейти братьям дорогу рисковал не дожить до утра. Да, многие ненавидели братьев тайно - а в глухих отдаленных районах Атласа назваться другом Глауи значило подписать себе смертный приговор. Но при всех этих 'да' союз с Глауи сработал, - и сейчас, по прошествии многих лет, генерал не считал, что всю жизнь должен каяться за свое решение один. Если уж заводить речь о покаянии, стоило по совести призвать к ответу промышленников, заработавших на протекторате миллионы… Когда-то генеральный резидент Франции, а теперь отставной генерал медленно поднялся и подошел к окну – утро выдалось теплым, уже совсем по-весеннему выглядел парижский бульвар, уютный запах кофе доносился из открытых кафе… Пакет от знакомого издателя дожидался с вечера на столе – тому все не давал ему покоя старый спор. 'Зная Вашу непоколебимую уверенность в том, что о французском Марокко никто сегодня не пишет неангажированно и без предубеждения , - писал издатель, - я все же взял на себя смелость предложить Вашему вниманию книгу молодого английского автора…' Переплет пах типографской краской, имя автора ни о чем не говорило генералу. Он быстро пробежал глазами страницу, другую, и стал читать медленнее: 'Многие полагают, что заключив союз с Глауи, французы запятнали свою репутацию – но не следует забывать, что и Глауи за все полученные выгоды заплатили своей. В глазах соотечественников их сговор с французами был предательством, и предательство не было забыто спустя много лет. Союз с Глауи не обеспечил покорности всех берберских племен, и французы больше 20 лет вели в горах Марокко войну. В 1933, когда стянув огромные силы к последней крепости непокорного племени Аит Атта, французы смогли-таки добиться начала переговоров о прекращении сопротивления, защитники крепости выставили условие: они готовы капитулировать только если французы пообещают, что земли их племени никогда не окажутся под властью 'предателей-Глауи'. Однако верно ли считать поступок братьев предательством? Я бы ответил – и да, и нет. Ведь по существу Глауи никогда не вставали на сторону французов, как раньше не были на стороне султана. Они строили собственную империю, и всегда были только за нее - и за себя. У этой империи, как и у всякой другой, были лишь интересы, - и только исходя из этих интересов выбирались друзья и враги...'.
Мадани эль-Глауи умер в 1918, - говорили, что визирь, не знавший в своей жизни жалости, не смог пережить смерти любимого сына. Империю унаследовал Тхами, младший из братьев, носивший титул паши Марракеша. Перебравшись в столицу, Тхами оставил Телуэт своему племяннику Хамму, прозванному Стервятником, о котором рассказывали, что он ненавидит французов, да и вообще мало кого любит, а фамильный замок расширяет, пристраивая к нему все новые камеры пыток. Сейчас трудно судить, насколько правдивы были эти рассказы – французы при строительстве дороги через Атлас сочли за благо не проверять… Де-юре Тхами эль-Глауи не управлял государством, но де-факто он имел едва ли не большую власть чем султан, - и даже французский генеральный резидент не мог с ним не считаться. Он был знаменит и не откровенничал с репортерами – лучшей почвы для домыслов и небылиц нельзя было придумать. Со временем правда и вымысел так переплелись, что стало не разобрать, что действительно происходило в необыкновенной жизни паши, а что придумали бойкие охотники до сенсаций.
…В горах детство кончалось рано – отцы и старшие братья приучали будущих мужчин к делу. Мужским делом были торговля, охота и война. Мальчишкой Тхами выучился отлично владеть копьем, стрелять из мушкета, - и как только подрос, смог проверить умение в бою. Мать Тхами знала целебные травы – от них раны заживали быстрее, только шрамы оставались надолго. Старший брат говорил, что мужчина без шрамов не мужчина, младшие разглядывали их уважительно. Но однажды мать только развела руками и велела посылать за лекарем. Тхами тогда нашли под крепостной стеной: он помнил только, как почти вскарабкался на нее, - а потом защитники крепости стали лить со стен расплавленный свинец. Лекарь сказал, что ожог очень велик, во всю спину, и велел принести масло – столько масла, чтобы хватило наполнить ванну, в которой Тхами уместится во весь рост. Тхами потом возненавидел эту ванну – ему пришлось пролежать в ней целый месяц, пока на месте ожога не образовался рубец. В другом сражении метко брошенный нож повредил нерв на лице будущего паши. На этот раз снадобья были бессильны - как ни боялся лекарь разгневать Глауи дурными вестями, он вынужден был признать: тик останется у Тхами навсегда. Тхами приказал принести зеркало – всю правую половину лица словно сводила судорога, казалось, что с его хозяином вот-вот случится удар. Такое лицо могло вызывать только жалость – а он не хотел быть жалким. Тхами сжал зубы, изо всех сил напряг мышцы лица, стараясь удержать тик, – через минуту все лицо онемело, каждый мускул нестерпимо болел, но на короткий миг, всего на несколько секунд, он смог увидеть в зеркале себя прежнего… Следующие несколько месяцев младший Глауи не появлялся на людях, - а когда появился вновь, все ахнули: от тика почти не осталось следа. Только близкие знали, что тик не прошел – Тхами научился его сдерживать.
…Черчилль закончил диктовать приглашение и встал из-за стола. Пожалуй, гости на коронации королевы Елизаветы II должны были сказать ему спасибо – в череде придворных завсегдатаев им будет на ком задержать взгляд. Приглашение было адресовано паше - в своих причудливых берберских одеждах, худощавый, с обветренным лицом, он не оставался незамеченным ни на одном приеме. После церемонии премьер-министр рассчитывал отправиться с пашой в клуб, а на другой день непременно ожидал партии в гольф: в прошлый раз, в Марокко, азартный паша проиграл премьер-министру, и теперь уж точно захотел бы отыграться. Из своих поездок Черчилль присылал домой длинные подробные письма – дочь сохранила их все и иногда перечитывала домашним. Из Марокко он писал про дворец паши, про роскошный пир в его честь, про сотню лучших марокканских танцовщиц, услаждавших глаз почетного гостя. Помнится, домашних здорово позабавило, что глава семейства восточных танцев не оценил, отметив, что хоть местным жителям они и нравятся, но на его вкус все же лучше русский балет.
Премьер-министр хорошо знал пашу – тот любил все игрушки настоящих мужчин, был заядлым охотником, ходил с копьем на дикого кабана; отлично ездил верхом и разводил чистокровных арабских скакунов; ценил дорогие автомобили и держал в гараже несколько 'Бентли'. Тому, кого считал другом, паша мог, не задумываясь, подарить самого быстрого скакуна, самый дорогой перстень с бриллиантом, самую красивую рабыню. Черчилль давно отметил его острый ум - паша умел во всем ухватить самую суть и назвать ее прямо и без обиняков. В 1944 году Глауи так оценил роль Америки мировой сцене: 'Американская внешняя политика ничего не урегулирует, а только усиливает смуту, открывая тем самым путь не новой свободе, а новым тираниям. Отношение Америки к окружающим строится на предположении, что весь мир хочет быть американским. И это предположение ложно2.' Тот, кто это сказал, не смотрел наши вечерние новости. Но как же мало все изменилось за 60 лет…
Впрочем, Глауи было за что не любить Америку: американцы стремились оттеснить от власти французов, всячески поощряя марокканских бунтовщиков. Вторая Мировая поменяла расстановку фигур на шахматной доске. Французы были в долгу у марокканцев: поражение Франции в войне давало Марокко шанс освободиться от протектората, но султан посчитал, что союз с нацистами неприемлем. В 43-м и 44-м марокканские части сражались на стороне союзников в Италии, а в 45-м освобождали Францию. Многие в Марокко ждали, что после общей победы Париж посмотрит на их страну другими глазами, пойдет на реформы, даст больше прав и свобод. Но Париж все правил железной рукой. Требуете независимости? Добро пожаловать за решетку. Хотите реформ? Будут, - последние оставшиеся у султана полномочия давно пора было передать французскому кабинету. Фесский договор еще действовал, указы по нему, пусть и под диктовку Парижа, мог издавать только султан - и на этот раз султан сказал 'нет'. 'Франция не должна терять из вида, что если Марокко могло пойти на жертвы, то оно равным образом ждет осуществления своих стремлений ', - заявил султан Мухаммед бен Юсуф в ответ на действия генерального резидента. 'Марокко... горячо желает обрести все свои права.' Законный глава государства во главе сопротивления – более сложную ситуацию трудно было придумать. В глазах всего мира Франция становилась теперь тираном, угнетателем, душителем свобод. Нужно было выбирать - уступить требованиям султана и сохранить лицо, или послать к черту всю эту либеральную чушь и жестко отстаивать свои интересы.
Французы не хотели уступать. Глауи не мог допустить их ухода: без французов его империя рухнула бы как карточный дом. Конечно можно было не дожидаться финала, уехать во Францию, и безбедно провести остаток своих дней где-нибудь на Ривьере, неспешно прогуливаясь по набережной среди холеных стариков и увешанных бриллиантами старух… Но власть не увезешь в чемодане, - а без власти паше не нужна была никакая Ривьера. Он знал, как действовать. Султан выбрал невыгодную линию, значит нужно было найти другого султана, а старого дискредитировать насколько возможно, чтобы его последователи не помешал заговору. Он уже прибегал к этому средству однажды – стоило попробовать и сейчас.
Газеты взахлеб обличали: 'Двор погряз в роскоши и разврате!', 'Правительство не заботится о стране!', и даже 'Султан в сговоре с Москвой!' В Париже опубликовали петицию пашей и каидов, обвинявших султана в нарушении норм ислама. Президент Франции принял представителя авторов петиции, пашу Марракеша Тхами эль-Глауи. Газеты усердно лепили из паши выразителя интересов народа. Чтобы народ не стал возражать, в Марокко объявили военное положение. Французские войска стояли под стенами дворца в Фесе. Мухаммед бен Юсуф выбирал: отречься от престола и до конца жизни получать во Франции щедрое содержание, или отказаться и отправиться с сыновьями в ссылку. Французы ждали решения султана, Глауи тоже ждал - он ставил на отречение. Одна только подпись, и можно было спустить с цепи свору газетных писак, которые вмиг довершили бы дело. 'Главный борец за свободу предпочел спокойную жизнь на французские деньги!' - после таких заголовков можно было надолго забыть о строптивом султане, да и сопротивление от такого не скоро оправилось бы. Все было рассчитано, все подготовлено, - но Мухаммед бен Юсуф еще не считал себя проигравшим. Он выбрал ссылку. Ловушка не захлопнулась. Победы не получилось, - получилось тревожное, неустойчивое полу-перемирие, когда во дворце марионеточный правитель, а за стенами не признающий этого правителя народ, постоянные беспорядки, переполненные тюрьмы и полицейский террор. Низложенный султан в ссылке оказался еще неудобнее чем на престоле, - теперь на него смотрели как на героя-мученика, пострадавшего за общее дело. Только его считали законным претендентом на трон, - все попытки французов создать вокруг своего ставленника во дворце хотя бы подобие правительства кончались провалом. Снова восстали горные племена Атласа и Рифа, и не надо было быть провидцем, чтобы понять, - дело шло к гражданской войне.
'Господа, протекторат в Марокко это в первую очередь коммерческое предприятие! Из-за всех этих беспорядков мы и так несем убытки, а гражданская война в Африке и вовсе нас разорит! Пора открыть глаза на неприятную правду – и принять наконец решение!' Министры заседали не первый час. Все аргументы уже были пущены в ход, все плюсы и минусы взвешены. Наступало время признать, что насильно мил не будешь, и Франции пора уходить из Марокко, - но уходить организованно, оговорив для себя все возможные выгоды. Оставалось только решить, с кем вести переговоры: естественно не с султаном, которого никто в грош не ставил, и не с оппозиционными партиями, которые в миг перегрызлись бы, оказавшись у власти. Нужен был человек, обещания которого имели бы вес, – но такого человека Глауи два года назад отправил в ссылку.
Слова паши на заседании тронного совета произвели эффект разорвавшейся бомбы. Для обеспечения единства и порядка в стране он предлагал, - не больше не меньше, - вновь пригласить на престол Мухаммеда бен Юсуфа! Конечно, этого требовал народ, и французы начинали уже склоняться к мысли, что лучше вернуть ссыльного султана во дворец миром, но паша – ведь он первый в списке врагов бен Юсуфа! 'Да это попытка перейти на сторону победителя и снова оказаться на коне',- рассуждали одни. 'Едва ли, - сомневались другие, - старый лис Глауи слишком умен, чтобы надеяться так легко загладить вину перед султаном'. Только хорошо знавшие пашу, - или ситуацию, - понимали, что это был уже выбор без выбора. У власти в любом случае оказывался враг, но султан был врагом предсказуемым, готовым к переговорам, - а от бунтовщиков ждать такой роскоши больше не приходилось.
Окончание следует
|
 |
