 |
Пестрые дороги Марокко. Часть1
Раз мусульманин, христианин и иудей завели в кафе разговор о рае. Все трое соглашались, что попасть в рай – непростая задача, но каждый был уверен, что именно ему это по силам. Не мешкая попусту, все трое прямиком отправились к вратам рая, где их встретил суровый хранитель врат
 |
|
|
|
 |
|
Марокко - КУПИТЬ ПУТЕВКУ можно в офисе продаж, по адресу:
|
|
|
|
|
|
|
 |
|
|
|
 |
'Кто ты и куда идешь?'- спросил хранитель у подошедшего первым христианина. Христианин представился и сообщил, что желал бы оказаться в раю, - но хранитель не отворил ворот. Тогда вперед выступил мусульманин. 'Я Пророк и иду в рай,'- сообщил он хранителю и был пропущен внутрь. Видя успех мусульманина, иудей поспешил следом. 'Я слуга того господина, которого Вы пропустили в рай, я с ним', - заявил он, и тоже проскользнул в ворота. Христианин же не решился последовать примеру товарищей, - он просто вернулся в свою страну и рассказал всем, что рай это выдумка, и на самом деле никакого рая не существует...
(История, записанная американским романистом П. Боулзом со слов рыночного рассказчика в Марокко1)
По иссиня-черному январскому небу щедрая рука разбросала яркие звезды, - словно африканские боги невзначай опрокинули полное блюдо кус-куса на роскошный бархатистый ковер. Холодало. Угли в открытой жаровне бросали красноватые отсветы на помятый бок закопченного чайника; одинокая лампочка на шнуре желтым пятном освещала окошко придорожного кафе, пластиковый стол, на столе пять видавших виды граненых стаканов, и тускло блестящий металлический заварник, над которым колдовал наш шофер Мухаммед. Вокруг заварника ожидали внимания Мухаммеда три круглых пшеничных лепешки, упаковка порционного плавленого сыра, восемь больших ноздреватых кусков рафинада, свернутый из смятой газеты кулечек с зеленым чаем и несколько стебельков горько пахнущей свежей полыни. Все припасы Мухаммед придирчиво и не спеша выбрал сам, - в первой деревне, где мы сделали остановку по дороге из Касабланки в Марракеш, он забраковал сыр, объявив его не настоящим; во второй сыр после внимательного осмотра был куплен, но лепешки оказались нехороши; в третьей нашлись наконец правильные лепешки и в крошечной, на два стоящих на улице столика, закусочной – закипающий чайник. За недостающими ингредиентами наш водитель надолго ушел куда-то в африканскую ночь – стаканы и заварник с изогнутым носиком остались дожидаться на столе.
Шел второй день наших марокканских каникул. Задолго до новогодних праздников, еще в Москве, мы набросали маршрут: Касабланка - Марракеш, оттуда через Атласские горы мима Уарзазата и Аит-бин-Хадду на юг, к финиковым рощам в долинах Дара и Дадэс, дальше в Мерзугу, к песчаным дюнам, и затем к морю, в Эссуэйру. Потом как всегда неожиданно наступил декабрь, а планы все оставались планами: вместо традиционного рождественского затишья дела наваливались как снежный ком, проекты горели, давным - давно позабытые обещания как на грех напоминали о себе, и только за неделю до вылета чудом нашлись наконец билеты, номера в гостиницах, коллеги, готовые подменить у станка, и удалось сказать: 'Едем!' План начинал понемногу воплощаться в реальность, - да и Мухаммед уже спешил к нам с кулечком заварки, сахаром и стебельками полыни.
'Не замерзли? Сейчас согреемся,' - устроившись рядом с нами за столом, Мухаммед засыпал в заварник содержимое газетного кулька, налил сверху кипяток, а затем опустил туда же полынь. 'Это для зимы, - объяснял он, пока мы вдыхали поднимающуюся над заварником теплую травяную горечь, - согревает. Летом кладут мяту – она холодит…' Придвинув к себе салфетку с горкой кубиков рафинада, Мухаммед по одному стал опускать их в заварник. С каждым новым кубиком к ноткам горечи в воздухе все больше примешивались сладкие нотки, и получающаяся смесь удивительным образом действовала на наши начинающие замерзать рецепторы: запах был отталкивающе сладким, и в то же время опьяняюще горьким на фоне множества других, более слабых ночных запахов. Мухаммед между тем расставил стаканы полукругом, многозначительно оглядел нас, требуя внимания, и приподнял заварник за ручку. Наклонив его над первым стаканом, и точно поймав момент, когда первые капли чая из носика попали в стакан, он ловко поднял заварник высоко над столом, и струйка чая словно резиновая протянулась от стакана к носику чайника. Граненое стекло мгновенно покрылось изнутри испариной, - наполнив стакан, Мухаммед снял крышку заварника, аккуратно вылил содержимое стакана внутрь, и опять повторил трюк. Только после трех переливаний он сделал наконец приглашающий жест: 'Пробуйте! Марокканский чай. Берберский виски.'
Густое сладко–горькое абсентовое тепло медленно разливалось внутри – отламывая по очереди лепешку и намазывая сыром хрустящую корочку, мы разглядывали южные звезды над головой. Мухаммед рассказывал про деревню, где он родился – такую маленькую, что ее не даже нету на карте, - и про то, как он перебрался несколько лет назад в Марракеш и устроился на работу шофером. На его визитке, под заголовком 'Транспортные услуги туристам', рядом с номером мобильного телефона и адресом электронной почты задумчиво вышагивал по большой желтой пустыне маленький шоколадный верблюд.
Марракеш
Медина Марракеша, окруженная глинобитными стенами - как сделанный деревенским гончаром толстостенный горшок с пузырящейся наваристой похлебкой. Здесь непрерывно совершается жизнь – пахнущая апельсинами и медовой курагой, высушенная солнцем как шоколадные финики, сладко-горькая, горячая, но оставляющая прохладное послевкусие, как мятный берберский чай. Жизнь разворачивается чередой рынков, укрываясь от полуденной жары в переплетении улочек под легкими соломенными крышами. У входа, куда чаще заглядывают туристы, крутобокие медные кувшины всех размеров соседствуют с миндалевидными, вытянутыми в сторону фитиля масляными лампами и длинноносыми оловянными чайниками. Дальше выстраиваются рядами расписные деревянные сундуки, ящички и хитро запирающиеся шкатулки, свисают по стенам шерстяные берберские накидки и покрывала, красуются на вешалках разноцветные, вышитые по вороту и рукавам джелябы – длинные прямые рубахи с островерхими капюшонами, надевающиеся поверх другой одежды как плащ. За поворотом начинается продуктовый ряд – огромные связки темно-бордового сушеного перца висят как новогодние украшения под потолком, круглые сита с жареными в масле и пряностях, солеными и сладкими орехами красуются на длинных столах вдоль стен. Продавец мандаринов в помятой соломенной шляпе толкает впереди себя по улице нагруженную товаром телегу на двух больших деревянных колесах. Зеленщика не видно из-за вороха свежей мяты. Меланхоличный торговец сладостями мечтает о чем-то за горами засахаренных фруктов и пахлавы. Серебряные лучи пробиваются между жердями крыши, образуя полупрозрачную завесу поперек улиц. Все расчерчено яркими полосами света – среди полос пробираются худые настороженные кошки, снуют с чаем, булками, и миндальным печеньем мальчишки-разносчики, придирчиво выбирают товар степенные домохозяйки в платках, ведут бесконечную беседу обо всем старики, перекрикиваются через улицу торговцы, настойчиво просят подаяния нищие. Цвета, звуки и запахи наполняют медину, выплескиваясь в центре на открытое пространство Джемаа Эль Фна, старой городской площади. Здесь продавцы сока выкладывают на тележках пирамиды пупырчатых оранжевых апельсинов, водоносы в огромных расшитых разноцветными помпонами шляпах, с кожаными, в металлических бляхах, сумками через плечо, поджидают туристов, лишь изредка наливая покупателю серебряную кружку воды из бурдюка, а рисовальщики хной рекламируют свое умение, выставляя фотографии рук и ног, украшенных затейливым коричневато-рыжим узором. Днем здесь немноголюдно, но с заходом солнца ежевечерний карнавал музыкантов, певцов, акробатов, фокусников, гадалок, заклинателей змей и уличных рассказчиков постепенно заполняет пустое пространство площади. Оживают улиточные ряды: над столами зажигаются длинношеие газовые фонари, от чанов с вареными улитками начинает подниматься ароматный пар, собираясь в остывающем воздухе в плотные облака, и выше облаков, темным силуэтом на фоне еще светлого, розово-синего неба проступает семидесятиметровый четырехгранный минарет Кутубии, древняя ось медины - и уже восемь столетий главный ориентир для всех приезжающих в Марракеш.
'Tanneries,'- объявил бородатый таксист, высадив нас у северных городских ворот, за которыми, в узких извилистых улицах, обитатели медины занимались обычными дневными делами – спешили со своим товаром торговцы хлебом; старик вел в поводу мохнатого бурого ослика, запряженного в телегу, доверху груженую глиняными горшками; мальчишка нес над головой стопку круглых тонких лепешек, а другой торопился куда-то с чайником и стаканами на подносе; жуликоватого вида паренек зазывал прохожих купить у него пару полосатых носок… 'А куда идти-то? - не отпускали мы таксиста, - где эти самые красильни?' Бородач в ответ рассмеялся, и наморщив нос, сделал вид, что шумно, с сопением, принюхивается. Мы тоже принюхались: к обычным запахам городской улицы примешивался пока не слишком сильный, но резкий и чужеродный запах, доносившийся откуда-то слева. Запах не сулил ничего приятного – по крайней мере, у меня он вызывал как на подбор безрадостные воспоминания. Работа студентами на овощной базе, среди гор сгнившего лука… Холодильник с остатками продуктов, сломавшийся, когда все были в отпуске… 'Нам что, туда?' - решили мы уточнить без особого энтузиазма. 'Туда-туда,' - радостно закивал таксист и для пущей убедительности махнул рукой в сторону, откуда дул ветер. Отступать было некуда, - друзья, побывавшие в Марокко до нас, взахлеб рассказывали о знаменитых фесских красильнях, где до сих пор, как сотни лет назад, кожи красят натуральными красками в огромных каменных чанах, устроенных прямо в земле. Наш маршрут через Фес не проходил, - но красильни, устроенные так же, как фесские, были и в Марракеше, и грех было не использовать шанс сделать несколько интересных снимков. Путеводитель сообщал, что в одиночку, без гида, на территорию кооператива красильщиков нам было не попасть, но обнадеживал, что как только мы подойдем к красильням поближе, желающие выступить в роли гида отыщутся сами. Первый кандидат, молодой человек в помятом тренировочном костюме и забрызганных грязью ботинках, предложил нам свои услуги сразу за воротами. Сторговавшись, мы двинулись за обладателем грязных ботинок – наш проводник обещал показать малые красильни для овечьих и козьих шкур, и большие, для шкур коровьих и верблюжьих. Он сворачивал в переулки, вел нас проходными дворами, и чем ближе мы подходили к красильням, тем специфический запах становился сильнее, пока не перекрыл все традиционные запахи улицы – запахи пряностей, кожи, чая, выстиранной одежды, жарящегося мяса, рыбы, горячих лепешек, сладостей, мандаринов, шафрана и еще чего-то неуловимого, но вездесущего. В малые красильни вела зеленая деревянная дверца в глухой оштукатуренной стене, - гид нырнул в нее и тут же появился вновь с четырьмя пучками свежей пахучей до хруста ярко-зеленой мяты. 'Нюхайте, - посоветовал он, - от запаха помогает,' - и едва мы успели уткнуться носами в мяту, распахнул дверь. В круглых чанах – колодцах, заполнявших весь двор наподобие бетонных сот, плескалась темная жидкость разных оттенков. Через длинные жерди, брошенные тут и там поверх колодцев, были перекинуты мокрые шкуры и куски бурой рогожи. Красильщики в резиновых комбинезонах, забравшись внутрь одного из чанов, вынимали мокрые набухшие кожи и складывали грудами рядом. Среди сот задумчиво прогуливалась кошка, на противоположном конце двора прятала носы в букетики мяты чета пожилых японцев. 'Кожи обрабатывают во много этапов, - объяснял нам гид, - сначала с них состригают шерсть, и собирают в мешки'. Вслед за гидом мы заглянули в маленькую, без окон, кладовку – туго набитые мешки с шерстью стояли там в полутьме полосатыми рядами. 'Потом шкуры с остатками шерсти кладут в раствор извести, чтобы их легче было отчистить,' - прикрыв за собой дверь кладовки, гид подвел нас к колодцам и откинул рогожу с крайнего чана. Чан оказался почти до краев заполнен непрозрачной серо-белесой жижей – кож в ней было не разглядеть, да не очень-то и хотелось. Наш проводник снова накрыл чан рогожей: 'Дальше, чтобы шкура стала мягкой, берут пиджин шит.' 'Что-что берут?' Произнесенная проводником фраза скорее напоминала ругательство, чем описание очередного этапа обработки кожи, мы решили, что просто не расслышали, - но нет, он уверенно стоял на своем: 'Пиджин шит, от голубя. Когда со шкур состригут шерсть, ее отвозят в горы, а в горах живут голуби.' Вслед за гидом мы переместились к следующему чану – запах здесь был такой, что спасительные пучки мяты вообще не стоило отнимать от носа.. 'Голуби делают шит, тоже много-много, - наш проводник развел руки в стороны, показывая, как упомянутый продукт жизнедеятельности голубей толстым слоем покрывает в горах все вокруг, - а горцы его собирают и меняют на шерсть. Дальше этот шит заливают водой и кладут в него кожи.' Так вот чем пахло в красильнях – этот ужасный запах создавали свежие шкуры, замоченные в растворе голубиного помета! Стараясь пореже дышать, мы заглянули в чан – проплывавшие над головой облака отражались в серой мутноватой жидкости с мирно покачивающимися на поверхности пегими клочками шерсти. 'Пиджин шит плохо пахнет, - резонно заметил гид, уводя нас наконец от зловонного чана, - и чтобы отбить запах, кожи кладут в раствор соли. Потом сушат и чистят.' Покинув на время двор с чанами, мы заглянули в сарай, где уже гладкие молочно-серые шкуры лежали грудами на полу. 'Вот, понюхайте, - гид протянул нам небольшую мягкую шкурку с четырьмя выростами-лапками по краям'. Голубиного запаха у шкурки не было совсем – только теплый сухой запах кожи. ' А там, - гид махнул рукой в сторону колодцев с темным содержимым разного цвета, - вычищенные шкуры красят. А потом сушат, и раскраивают. Идемте, посмотрим'. Закройщики трудились наверху, над красильнями, - вся крыша ближайшего дома, куда мы поднялись по крутой, с узкими ступеньками, лестнице, была уложена шкурками, выкрашенными уже в желтый цвет. Поверхность шкурок мастера уже расчертили карандашом на полукруглые заготовки для бабушей, традиционных марокканских туфель на кожаной подошве без задников. Мы подошли к краю крыши и посмотрели вниз – отсюда чаны красильни напоминали расставленные рядами открытые банки с краской – белой, серой, бурой, бордово-коричневой, темно-синей. Пожалуй, стоило использовать точку для съемки – но увидев фотоаппарат, гид принялся энергично дергать нас за рукав: погодите, вон с той крыши вид лучше! Он указывал на крышу над кожевенным магазином. 'А разве нас туда пустят?' - спросили мы удивленно. 'Никаких проблем, - горячо заверил нас гид, - хозяин мой лучший друг. Идем скорее, пока магазин открыт'. Решив положиться на мнение знатока, мы направились в магазин, - обменявшись с хозяином у входа парой арабских фраз, гид оставил нас на его попечение, пообещав дожидаться на улице. 'Красильни смотрели? - спросил хозяин, указав на уже немного увядшие пучки мяты у нас в руках, - Пахнет плохо, зато цвета какие, и краски все натуральные! Вот взгляните – эти желтые бабуши красят шафраном.' Владелец магазина немедленно достал с полки и продемонстрировал нам пару расшитых бусинами кожаных шлепанцев. За шлепанцами последовала горсть красно-зеленых кошельков ('Мята, паприка!'), круглый пуфик из бордовой верблюжьей кожи с узорным тиснением ('Минеральные краски!'), и ярко-оранжевая сумка на длинном, украшенном медными монетками ремешке ('Настоящая хна!'). Определить качество выделки мы не могли, но цвета и впрямь были чистыми и яркими – даже не верилось, что они рождаются в темной глубине скользких бетонных чанов. Бойкий мальчуган в футбольной майке вынырнул из подсобки с традиционным чайником для бербер виски, и беседа плавно изменила русло – хозяин заговорил о том, что работает с красильщиками напрямую и может предложить товар по очень выгодной цене. План оказался прост, но достаточно эффективен: торговец явно рассчитывал, что уважая традиции гостеприимства, мы не откажемся от чая, а приняв угощение посчитаем своим долгом что-то купить. Но слишком уж явно все было подстроено, начиная с предложения посетить крышу - изучив после чаепития ассортимент магазина, мы вежливо распрощались и направились к выходу. Увидев нас без покупок, гид несколько погрустнел – видимо, в случае продажи ему причитались комиссионные, - но ненадолго. По дороге к большим красильням, он уже бойко рассказывал, как ему доводилось посвящать в секреты кожевенного ремесла французов, немцев, китайцев, и даже одного шведа.
Чтобы не заблудиться, мы попросили Мухаммеда записать адрес кафе на листке из гостиничного блокнота – перед названием улицы он, улыбнувшись, крупно вывел и подчеркнул несколькими жирными линиями таинственное для нас пока слово тажин. Крутая лестница вела на второй этаж, в маленькую комнатку с выложенными цветной плиткой стенами, четырьмя круглыми столами, дверью на открытый балкон и большим окном, за которым блестели на солнце крыши старого города, там и тут расцвеченные вывешенными для просушки коврами. Пожилой молчаливый официант указал нам на свободный столик . Обстановка одновременно напоминала привокзальный буфет и студенческую соловую постсоветских времен, с поправкой на восточный колорит – рисунок кафельной плитки имитировал фесские мозаики, на полках по стенам размещались сине-зеленые расписные горшки, а на подоконнике, на вышитой лоскутами подушке спала, пригревшись, худая белая кошка. Опасаясь, что нас смутит непритязательность интерьера, Мухаммед заранее предупредил: за вкусной марокканской едой не стоит ходить в дорогой ресторан. Чем ресторан дороже, тем меньше там думают о вкусе еды, - главное чтобы было престижно и модно. А вот в забегаловку на соседнем углу жители окрестных домов ходят как раз вкусно перекусить, и попробуй только накормить их не так – в другой раз пойдут к конкурентам, благо их в округе много. В нашем кафе, по словам Мухаммеда, кормили как дома у мамы – мы устроились за столом, и стали ждать. На столе вскоре появилась большая глиняная тарелка с теплым домашним хлебом, тарелка поменьше - с мелкими сморщенными маслинами, и четыре упакованные в целлофан экземпляра меню на английском. На выбор предлагались тажин с курицей, тажин мясными шариками и тажин из овощей. Официант принял у нас заказ, кивнул, загадочно произнес 'birds', махнув при этом рукой в сторону балкона, и удалился на кухню. Мы принялись за хлеб и маслины – маленькие сморщенные плоды с маслянистой мякотью оставляли во рту непривычный горьковатый вкус. Наш заказ должен был вот-вот появиться – наконец занавеска, закрывавшая вход на кухню, отодвинулась, и оттуда вновь показался официант, на этот раз с двумя помощниками помоложе. Каждый торжественно нес деревянную подставку, на которой возвышался высокий глиняный конус с причудливым расширением – ручкой наверху. В неровных глазурованных боках конусов отражались оконный переплет, облака и спящая кошка. Одну за другой подставки водрузили на стол – стало видно, что конус представлял собой крышку закопченной глиняной сковороды с шероховатыми, кое-где отколотыми от постоянного использования краями. Набросив на руку полотенце, наш официант взялся за верх своего конуса и поднял его – из под крышки выплыло облако шафранно-медового пара. На сковороде золотистые кусочки курицы были переложены оранжевыми ломтиками моркови, сливочно-желтоватыми дольками картофеля, зеленой стручковой фасолью, темно-синими изюминами оливок, - и какими-то сморщенными ярко-желтыми лепестками, издававшими странно знакомый и в то же время непривычный запах. На поверхности аппетитных кусочков выступали прозрачные капельки сока – видимо, необычная форма крышки сохраняла весь сок внутри, не давая блюду пересохнуть в печи. Желтые лепестки не давали мне покоя – не дожидаясь, пока курицу разложат по тарелкам, я наколола один на вилку прямо со сковороды и попробовала. Рецепторы немедленно зафиксировали горьковато-кисло-соленый вкус, но мозгу потребовалось некоторое время на расшифровку. Ответ возник сам собой, когда мы уже вовсю дегустировали тающую в медово-шафрановом соусе курицу - я утащила со сковороды кожуру, горячую маринованную мясистую кожуру большого пупырчатого лимона.
Оставалась только одна загадка – птицы, о которых говорил нам официант. Заказав берберского чая с мятой, мы отправились на балкон. Солнечные лучи заливали улицу, делая фасады домов, выкрашенные в традиционный для Марракеша розовый цвет, похожими на фруктовый лукум. Розовый щадил глаз, делал отражения менее яркими, не слепил, как белый. Только два ярко-белых пятна выделялись на фоне темно-синего неба – пара аистов устроилась в гнезде на крыше напротив. Одного аиста было почти не видно за беспорядочной кучей веток, второй стоял, привычно поджав одну ногу, и смотрел мимо нас, куда-то в сторону городской площади. Наше присутствие совершенно не беспокоило аиста, - как и протяжный крик муэдзина или громкие голоса внизу. Там, в первом этаже дома, размещался магазин пряжи – огромные охапки ниток, выкрашенные во все цвета радуги, свисали почти до земли с натянутых вдоль стены бельевых веревок, и среди всего этого разноцветья, хозяин магазина, невысокий коренастый мужчина в синей джелябе, что-то горячо и убежденно доказывал остановившемуся у его заведения велосипедисту.
Продолжение следует
По материалам: "club.tours.ru/HOKA"
|
 |
